незнание - сила?
Mar. 20th, 2013 03:30 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
krol_hydropsФ.Ницше. 267. Изучение многих языков.
Изучение многих языков наполняет память словами вместо фактов и мыслей, тогда как она есть вместилище, которое у каждого человека может воспринять лишь определенную, ограниченную массу содержания. Далее, изучение многих языков вредно в том отношении, что оно возбуждает веру в обладание какими-то особыми данными и фактически придает человеку некоторый соблазнительный вид в общении; оно вредно, сверх того, и косвенно — тем, что препятствует приобретению основательных знаний и стремлению честным путем заслужить уважение людей. Наконец, оно расшатывает более тонкое лингвистическое чутье в отношении родного языка; благодаря этому последнее безвозвратно портится и разрушается. Два народа, которые создали величайших стилистов, — греки и французы — не изучали чужих языков. — Но так как общение между людьми должно становиться все более космополитическим и, например, настоящий лондонский купец уже теперь должен уметь столковаться письменно и устно на восьми языках, то, конечно, изучение многих языков есть необходимое зло; но это зло, дойдя до крайних пределов, принудит людей найти какое-нибудь средство против себя; и в некоем отдаленном будущем будет существовать новый язык, сперва как торговый, а затем как язык духовного общения для всех — столь же достоверно, как и то, что некогда будет существовать воздухоплавание. И для чего же, как не для этого, языкознание целое столетие изучало законы языка и определяло необходимое, ценное, удачное в каждом отдельном языке?
В этом рассуждении не хватает какого-то конкретного убедительного примера, когда знание многих языков нанесло вред. Дополнил его В.А.Успенский в воспоминаниях о Колмогорове и Зализняке:
Напряжённость ситуации внезапно усугубилась тем, что Зализняка как раз в это время стали призывать в армию – как лицо, не имеющее учёной степени, зато знающее много (несколько десятков) языков. Как выяснилось, этого не случилось бы, если бы 31 марта произошла нормальная кандидатская защита (а в том, что она не произошла, я ощущал и свою вину).
Конечно, Зализняк выпутался (Колмогоров и Успенский помогли зачесть кандидатскую за докторскую), и ему знание многих языков принесло больше пользы, чем вреда. Но по тексту выходит, что для знающих многие языки существовала дополнительная воинская повинность! То есть, в каких-то случаях при прочих равных знающий много языков имел больше шансов попасть в армию, чем не знающий. Кто-то другой, значит, не будучи Зализняком и не зная о предупреждении Ницше, сдуру выучил много языков и был за это призван к ответу, причём, с безвозвратно расшатанным чутьём в отношении родного языка...
Есть, впрочем, и более вредные знания, чем многих языков. Вот Балаганов, например, умел пилить гири. И что это знание ему принесло, кроме необходимости пилить гири?
Изучение многих языков наполняет память словами вместо фактов и мыслей, тогда как она есть вместилище, которое у каждого человека может воспринять лишь определенную, ограниченную массу содержания. Далее, изучение многих языков вредно в том отношении, что оно возбуждает веру в обладание какими-то особыми данными и фактически придает человеку некоторый соблазнительный вид в общении; оно вредно, сверх того, и косвенно — тем, что препятствует приобретению основательных знаний и стремлению честным путем заслужить уважение людей. Наконец, оно расшатывает более тонкое лингвистическое чутье в отношении родного языка; благодаря этому последнее безвозвратно портится и разрушается. Два народа, которые создали величайших стилистов, — греки и французы — не изучали чужих языков. — Но так как общение между людьми должно становиться все более космополитическим и, например, настоящий лондонский купец уже теперь должен уметь столковаться письменно и устно на восьми языках, то, конечно, изучение многих языков есть необходимое зло; но это зло, дойдя до крайних пределов, принудит людей найти какое-нибудь средство против себя; и в некоем отдаленном будущем будет существовать новый язык, сперва как торговый, а затем как язык духовного общения для всех — столь же достоверно, как и то, что некогда будет существовать воздухоплавание. И для чего же, как не для этого, языкознание целое столетие изучало законы языка и определяло необходимое, ценное, удачное в каждом отдельном языке?
В этом рассуждении не хватает какого-то конкретного убедительного примера, когда знание многих языков нанесло вред. Дополнил его В.А.Успенский в воспоминаниях о Колмогорове и Зализняке:
Напряжённость ситуации внезапно усугубилась тем, что Зализняка как раз в это время стали призывать в армию – как лицо, не имеющее учёной степени, зато знающее много (несколько десятков) языков. Как выяснилось, этого не случилось бы, если бы 31 марта произошла нормальная кандидатская защита (а в том, что она не произошла, я ощущал и свою вину).
Конечно, Зализняк выпутался (Колмогоров и Успенский помогли зачесть кандидатскую за докторскую), и ему знание многих языков принесло больше пользы, чем вреда. Но по тексту выходит, что для знающих многие языки существовала дополнительная воинская повинность! То есть, в каких-то случаях при прочих равных знающий много языков имел больше шансов попасть в армию, чем не знающий. Кто-то другой, значит, не будучи Зализняком и не зная о предупреждении Ницше, сдуру выучил много языков и был за это призван к ответу, причём, с безвозвратно расшатанным чутьём в отношении родного языка...
Есть, впрочем, и более вредные знания, чем многих языков. Вот Балаганов, например, умел пилить гири. И что это знание ему принесло, кроме необходимости пилить гири?
