Маяковский сжал курок

M: А потом топырили глаза-тарелины
в длинную фамилий и званий тропу
Ветер сдирает списки расстрелянных,
рвет, закручивает и пускает в трубу.
K: Казалось бы, чем эта наглядная сценка страшней все тех же лабазников?
Отчего мы в таком ужасе от нее шарахаемся и долго потом ощущаем в сердце мертвящий холод? Ведь тот же автор, та же тема, излюбленная, привычная линия... А разница в том, что теперь за страшным словом стоит подлинное страшное действие и более того -- уже совершенное! И нет теперь никакой возможности, ну ни малейшей, перечислить куда-то безумный смысл этих слов, возвести их в гиперболу, в образ, в прием, черт знает куда, но только подальше от того единственного, что они означают |...| И от одной характерной черты Маяковского, от его комплексующего сладострастия, мы кидаемся к другой -- к спасительной неоднозначности. Мы говорим себе: это он так, несерьезно. Это он врет, как всегда, а сам в глубине души сочувствует жертвам, как же иначе... Но для всех этих постыдных нтеллигентских мыслишек у нас имеется только одно мгновение, отделяющее нас от следующей строфы. Маяковский помнит о своей многоликости и, чтоб не было пересудов "о разных Маяковских", в ключевых, политически важных случаях спешит поставить точку над i:
M: Лапа класса лежит на хищнике --
Лубянская Лапа Чека.
K: Здесь уже четко названы исполнители и выражено отношение. Но вот, опять-таки не без двусмысленности: трудно отнестись с безоговорочной симпатией к этой дважды повторенной страшной лапе . И тогда, быть может снова что-то почувствовав он выражается с окончательной определенностью:
M: -- Замрите, враги! Отойдите, лишненькие!
K: А это - как будто специально нам адресовано.
M: Обыватели! Смирно! У очага!
K: Никакого сомнения -- нам!

Вроде логичное рассуждение, но какое-то незаконченное. Впрочем, оно затрагивает интересетный вопрос: если человек словами меняет мир (борется против зла) - то какими способами он может сделать своё существование хотя бы заметным для зла?

Варианты, если их расположить по увеличению крутизны, такие:
1.Воспевать существующее добро.
2.Воспевать несуществующее добро.
3.Воспевать несуществующее зло.
4.Воспевать существующее зло.

На что годится остальное? 1 - лакировка действительности, 2 - романтика.
3-й способ - попытка переорать зло действительное злом воображаемым (или ушедшим), тоже вряд ли эффективен: действительность сама кого хочешь переорёт.

Значит, только 4-й способ годится - поскольку сравним со злом в злобности. Творец, воспевающий злодея, чем-то даже страшнее самогО злодея. А, стало быть, уже нарушает монополию злодея на ужас и моральный террор, это - главное. Можно говорить о соответствии их масштабов.

Поэтому есть причины продолжать верить, что Маяковский пошутил - даже дочитав означенный отрывок до конца.