Ну, да мы до него доберемся

Раньше в книгах писали, что:
Толстой, вопреки всем своим проповедям о всепрощении и безотчетной любви, проникается острым чувством гнева и личной враждебности к Николаю. Тот, кого он назвал "любезным братом", впредь в беседах и письмах клеймится как "малоумный гусарский офицер", а под конец назван "палачом" и "убийцей". Охотно воспроизводит Лев Николаевич перед своими друзьями самые резкие оценки деятельности царя, доносящиеся из низов народных: "Софья Андреева, - рассказывает он однажды, - имела счастье встретить оборванца, который ей сказал: "То был царь Николай Палкин, а теперь у нас Николай Веревкин. Ну, да мы до него доберемся"".
Об этих настроениях Толстого царь знал (от охранки, агенты которой таились даже среди домашней прислуги писателя). И, узнавая, выше своего мелкокалиберного рефлекса на масштабные явления так и не поднялся. Не смог выше приподняться ни при жизни яснополянского гиганта, ни после того, как в астаповском пристанционном домике перестало биться великое сердце.

Брехня, наверное. Но прикольна сама предложенная конструкция мировоззрения, когда с одной стороны - "непротивление злу насилием", а с другой: каких исключений не сделаешь для высокопоставленного клиента!...

Намёк, что при эффективной вере в два противоположных мифа один должен быть рассредоточен, а другой - сконцентрирован.